За новой жизнью – в Приамурский край

ПАНФИЛ

Панфил Крючка, сын крестьянина Данилы Крючка, слыл в своем селе гулякой. Нет, не потому что гулял на стороне или уходил в загул, а потому что был гармонистом и зван на все гулянки. Знамо дело, без гармошки гулянка – пьянка, а с гармошкой – свадьба. Ну и, понятно, где гулянка, там и наливают гармонисту, по бо́льшей части из уважения.

Гости, те выпьют да закусывают, а гармонисту в рот положить что-то некогда. Вот и пошел Панфил по «наклонной», и к сорока пяти годам слыл уже не только гулякой, но и пьяницей.

Еще смолоду, как помнили селяне, играл Филя – так звали его все на селе – на гармошке, а кто да как обучил его, про то уже никому было не ведомо, а сам он никогда не рассказывал. Вот и получалось, что он как будто и родился с гармошкой.

Ходили, правда, слухи, будто научил его игре какой-то скоморох, возвращавшийся с ярмарки и попросившийся на ночлег в зимнюю стужу; их хата-мазанка стояла у самой столбовой дороги. И за одну ночь, якобы, передал он Панфилу все знания о звуках, которые производит гармонь, и на прощание оставил ему свою старую гармошку. А сам, говорят, так и сгинул, и никто больше никогда его не видел.

Как бы там ни было, а играл Панфил на гармошке уж больно хорошо. Пробежится, бывало, пальцами по ладам, растягивая меха, и-и-эх, понеслась душа в пляс, или вдруг затоскует гармонь, и защемит твоё сердце-то, и несётся душа уже по бескрайней русской дали...

В молодости был Панфил строен и высок, с черными кудрявыми волосами на голове. Девки деревенские за ним, как говорится, табуном ходили, а он, поди ж, очаровал своей игрой, а может, еще чем - барыню.

Жила в ту пору в их селе Лящевке, в старой помещичьей усадьбе, некогда знатная дворянская семья Дмитренко. Еще перед самой отменой крепостного права помещик разорился – то ли картёжником был, то ли управляющие проворовались. Как бы там ни было, а земли его скупил князь Кантакузин, у которого было имение в соседнем волостном селе – Великой Бурумке.

Государево пособие было небольшим, хватало лишь на то, чтобы еле-еле сводить концы с концами. Дочери росли бесприданницами, а единственного сына он с большим трудом (помогли старые связи) устроил на военную службу в один из киевских полков, в чине подпоручика.

Старшую дочь кое-как выдали замуж за золотоношского мещанина Свиридова, владельца скобяной лавки и постоялого двора. И младшую Евфимию уже сватали. Не сказать, что младшенькая красавицей была, но стройна и симпатична, а характером, так прям «генерал» какой в юбке.

И с детства, так уж повелось, если что в голову втемяшит себе, то ничем не вышибить. А на выданье что учудила! Взяла да влюбилась до беспамятства в гуляку-гармониста, у которого за душой ни кола-ни двора.

И ведь сватался-то к ней не абы кто, а отставной штабс-капитан Шабрин, участник Крымской войны и вдовец. Говорили, что сам вице-адмирал Корнилов ему к груди «Георгия» прикалывал. Да ну что с того, что староват малость, зато пенсия «царёва», и, опять же, доход с земли имел.

И как ни угрожал Евфимии отец, как ни отговаривала её мать, говоря, что он, Филька, гуляка и пьяница, а она знай свое и отвечает матушке: «Ежели в браке не счастье, то и добрый ска́зится, а ежели счастье, то и пьяница раскается. А за ста́рца выходить – себя заживо хоронить».

И в один прекрасный день сбежала Евфимия с этим гулякой Филькой в село Великая Буромка, где жила у Панфила тетка. А когда обвенчались они в местной церквушке, то родители отказались от дочери и знаться с ней более не хотели. Да разве большой любви это помеха? Разве нужно любви родительское благословение?  

Когда возвратился Панфил со своей молодой женой в родное село, поселились они в старой обветшавшей мазанке, что стояла давно заброшенной у самой околицы. Починил её, подлатал дыры в соломенной крыше, да за́жили в ней, пусть и бедно, но в любви и согласии.

Зарабатывать Панфил на жизнь стал подённой работой, иногда плотничал или столярничал, но случалось это не часто. А большей частью, питались тем, что люди давали за игру на гулянках. И хоть часто стал приходить домой сильно выпившим, скандалов не учинял, как многие на селе, и жену свою, Евфимушку, как он всегда её называл, не обижал никогда.

А она на жизнь не роптала, погрузилась в домашние заботы, рожала и растила детей. Было их у нее с Панфилом пятеро сыновей да две дочки, старшая Матрона да самая младшенькая, отроду годик, Фросюшка, Евфросиния, значит.

Были и другие дети, да не все выжили: дочка Анастасия, последыш Ивана, умерла в два года от лихоманки, да еще сынишка – родился раньше срока и прожил всего несколько дней, даже покрестить не успели, а стало быть, умер без имени.

В доме, бывало, и поесть нечего, а всегда чисто и прибрано. Рукодельницей Евфимия была, вышивала и еще грамоте своих детей обучала. А из хозяйства – одни куры. Корову не заведешь – выпаса нету, да и земли в наделе нет. Староста села побаивался барина своего бывшего, в общину Панфила не принимал и потому надел не давал, хоть и относился к ним дружелюбно.

Старший сын, Иван, как подрос, в батраки пошел, а за ним и Алексей стал батрачить, какой-никакой, а все ж доход в семье стал прирастать. Михаил с малых лет скот пас, одним словом – кормильцы.

Мотря – та вся в мать, двенадцати годков неполных, а такая же рукодельница. Да нянька для младшеньких. Вот Федька, тот да, по отцовским стопам пошел, малой еще, седьмой годок, а уже пиликал на гармонике, как ласково любил Панфил, называть свою старую гармошку «Тулку».

«Нескладно пока у него получается, но ничего, научится», – так рассуждал Панфил. Льстило ему, что хоть один сын в него получился. Младшего, Степку, в расчет пока не брал, что из него получится, одному Богу известно, четвертый годок всего пошел.

Так он и прожил со своей женой душа в душу четверть века почти, и борода уже с проседью стала, и темны волосы посветлели. Казалось бы, доживай свой век, так на тебе, приключилась в ту пору «рехформа» …

РЕХФОРМА

Миновали уже Крещенские морозы, заканчивался ветреный февраль, солнце помаленьку, изо-дня в день, пригревало все сильнее. И жизнь на селе начинала постепенно просыпаться после зимней «спячки».

Нет, крестьянских забот всегда хватало, во все времена года. Но зимой день длился недолго, и могло казаться, что, натрудившись за лето, мужики впали в спячку. Но, когда солнце начинало пригревать, забот у сельского люда прибавлялось пропорционально световому дню. И вот как раз в такой день, на Сырной неделе, ко двору Панфила Крючка подкатили сани, запряженные в сивого мерина.

– Эй, Филька, слышь, заходь сегодня вечерком до мэнэ, у нас крестины, слыхал, небось?

Среднего роста, худощавый мужик в видавшем виды овчинном зипуне, с нечёсаной седеющей бородой, обутый в лапти, чинил в это время, сидя на колоде, метлу. Когда услышал голос Силантия Ивановича, то отдал её стоявшему рядом сыну Федьке, а сам поднялся с колоды и то ли кивнул Силантию, мол, здравствуй, то ли слегка поклонился ему.

– До мэнэ кум с самой волости пожаловали, да с ним писарь еще увязалси с уездной земской управы, с государевым циркуляром каким-то. Тут, сам бачишь, все должно быть, как у людей. И, стало быть, без твоей гармонии никак не обойтись.

Так што ты давай, штоб все чин по чину было́, и смотри мне, штоб за душу́, штоб вот так прям до самого. – Силантий сжал свою ладонь в огромный кулак и потряс им перед своим лицом. – А я уж постараюсь, ты меня знаешь – не обижу.

Силантий Мовчан был в ту пору старостой села, которое затерялось где-то в глубинке Российской империи, зажиточный крестьянин, про которых обычно говорят – крепкий хозяин. Как тут отказать такому человеку? Грех, да и только.
Да по сути Панфил и не отказывал никогда сельчанам в удовольствии послушать его гармонику. Характером Панфил был бесхитростным, незлобли́вым, все знали его как добродушного и отзывчивого человека. Потому и согласился сразу, к тому же знал, что все, что на столе останется, отдадут ему в оплату, а уж на столе старосты всегда что-нибудь да остаётся.

Крестины были уже в самом разгаре, когда мужики, почти все приходящиеся Силантию родней в том или ином колене, в очередной раз вышли в сени покурить. Вот тут-то все и началось…

– Слыхали, мужики, – начал разговор кум Силантия, живший в волостном селе Великая Буромка, набивая трубку махоркой из вышитого бисером кисета. – Опять у нас началась эта самая рехформа, опять мужиков вербують в самую дальнею Сибирь, аж на самый край, сказывают.

– Не-е, не слыхали, – в один голос загудели мужики, раскуривая трубки. – У нас тут все по-старинке, как жили, так и живем.

– Да погодь ты, дай человику догутарить, чё в миру́ творится-то, – сказал старик, отец Силантия, толкнув сидевшего рядом с ним Демьяна Гарькавенко.

– Да то и творится, – продолжил кум, раскуривая трубку, – шо рехформа эта, треба собрать всех желающих и отправить заселять восток крайний. Сказывают, земли́ тама – ну просто от края до краю не видно. Бери, сколько могёшь спахать – уся твоя буде, а еще гутарят, шо тому, кто согласится в те края податься, сразу сто рублёв дают. Это, значит, на проезд до самого места.

– Да брехня все это, – опять загалдели мужики. – Скажешь тоже – сто рублёв, да кто ж тебе такие деньжищи-то отвалит, ага, держи карман ширше.

Брехня это усё, братцы. Сказывают, кто туды уихал раньше, уже повертались обратно.

– Вот те крест! – Силантиев кум размашисто перекрестился, – сам слыхал и бумаги те видал, где про все это писано. А не верите, як сами вона писаря Федотку поспрошайте, он потому и приихал, щоб бумагу ту зачитать вам и составить ходатайство пред властию, ежели желающие найдутся. У нас в Великой Буромке мужики уже и ходока послали место выбрать, штобы получше да побогаче. А которые ходоки уже и вертались, так много чего интересного сказывают.

– Да, иди спроси твого Федотку, он уже и лыком не вяже. Вона в Грунькину грудь носом тыче, – пошутил, изрядно уже подвыпивший Панфил, – а у неё грудь-то, поди, як перина у баринов, мягка и больша – есть кудыть головушку-то свою положить.

Послышался мужицкий смех вперемешку с кашлем курильщиков.

– Да будя тебе, Филька, зубы скалить, – просмеявшись, проговорил Силантий и, обратившись в сторону своего кума, сказал: «Ты, кум, давай сказывай-то, чё там да как твои ходоки бачют? Интересно послухать».

– А то и бачют, кум, шо жись там не такая уж и плохая. Земля, гутарят, родит все, шо ни бросишь, а яблоки растут больше кулака, по четыре фунта штука. А пойдешь на реку воды набрать, вначале рыбу разгони, а то вместо воды полно ведро сазанов зачерпнешь – во чё сказывают-то!

А хаты тама строють из лесу, и крыши кроють не как мы, соломой, а то́жить деревом, только тёсаным. А еще сказывают, чё по великой милости его царского величества дают всем, кто ни попросит, ссуду на покупку скота и всякого хозяйственного винторя для разделывания земли, значит, а отдавать ту ссуду, вроде как, и не надо будет вовсе или опосля, ежели разживёшься, как следует.

– Ну, эт ты загнул, кум, быть того не можа, сказки усе это. Брехня, хоть и рехформа!

– Когда хотят мужика обмануть, всегда сладко поют, – опять вставил свое колкое слово Панфил. И опять мужики загудели, кто о чем.

(Из повести Ю. Васильева «Надел». Продолжение следует)