О гранях между жизнью и смертью

Впрочем, этот метод не помог бы Карле Перес, чье сердце ни на секунду не переставало биться. На следующий день после того, как были получены ужасающие результаты компьютерной томографии, врач Сомер-Шели попыталась объяснить потрясенным родителям, Модесто и Берте Хименес, что у их прекрасной дочери, молодой женщины, обожавшей трехлетнюю дочурку, окруженной множеством друзей и любившей танцевать, наступила смерть мозга.

Нужно было преодолеть языковой барьер. Родной язык Хименесов — испанский, и все, что говорила врач, приходилось переводить. Но был и другой барьер, посложнее языкового — само понятие смерти мозга. Этот термин по-явился в конце 1960-х, когда совпали по времени два достижения медицины: появилось оборудование для поддержания жизни, которое размыло границу между жизнью и смертью, и были достигнуты успехи в трансплантации органов, породившие необходимость сделать эту границу как можно более отчетливой. Смерть нельзя было определять по-старому, только как прекращение дыхания и сердцебиения, поскольку аппараты искусственного дыхания мог-ли поддерживать и то, и другое неопределенно долгое время. Жив или мертв человек, подключенный к такому аппарату? Если его отключить, то когда будет правильным с моральной точки зрения изъять его органы, чтобы пересадить их кому-нибудь другому? И если пересаженное сердце вновь забьется в другой груди, то можно ли считать, что донор был действительно мертв, когда вырезали его сердце?

Для обсуждения этих деликатных и непростых вопросов в 1968 году в Гарварде собрали комиссию, которая сформулировала два определения смерти: традиционное, сердечно-легочное, и новое, основанное на критериях неврологии. Среди этих критериев, которые сегодня применяются для установления факта смерти мозга, есть три важнейших: кома, или полное и устойчивое отсутствие сознания, апноэ, или неспособность дышать без аппарата искусственного дыхания, и отсутствие рефлексов ствола головного мозга, которое определяется простыми тестами: можно ополоснуть уши пациента холодной водой и проверить, двигаются ли глаза, или сжать ногтевые фаланги твердым предметом и посмотреть, не реагируют ли мышцы лица, или воздействовать на горло и бронхи, пытаясь вызвать кашлевой рефлекс.

Все это довольно просто и все же противоречит здравому смыслу. «Пациенты, у которых наступила смерть мозга, не выглядят мертвыми, — писал в 2014 году в научном журнале American Journal of Bioethics Джеймс Бернат, невролог из Дартмутского медицинского колледжа. — Это противоречит нашему жизненному опыту — называть мертвым пациента, у которого продолжает биться сердце, течет по сосудам кровь и функционируют внутренние органы». Cтатья, цель которой — прояснить и подкрепить концепцию смерти мозга, появилась как раз тогда, когда в американской прессе широко обсуждались медицинские истории двух пациенток. Первая, Джахи Макмат, подросток из Калифорнии, испытала острое кислородное голодание во время операции по удалению миндалин, и ее родители отказались смириться с диагнозом «смерть мозга». Другая, Марлиз Муньос, беременная женщина, чей случай принципиально отличался от случая Карлы Перес. Родственники не хотели, чтобы в ее теле искусственно поддерживалась жизнь, однако администрация больницы не прислушалась к их требованию, поскольку полагала, что закон штата Техас обязывает врачей сохранить жизнь плода. (Позже суд вынес решение в пользу родственников.)

Через два дня после инсульта Карлы Перес ее родители вместе с отцом будущего ребенка приехали в Методистскую больницу. Там, в конференц-зале, их ждали 26 сотрудников клиники — неврологи, специалисты по паллиативной терапии и этике, медсестры, священники, социальные работники. Родители напряженно вслушивались в слова переводчика, который объяснял им, что тесты показали: мозг их дочери перестал функционировать. Они узнали, что больница предлагает поддерживать жизнедеятельность организма Перес, пока ее плоду не исполнится как минимум 24 недели — то есть до тех пор, пока шансы на его выживание вне материнской утробы станут хотя бы 50 на 50. Если повезет, сказали врачи, то им удастся поддерживать жизнедеятельность еще дольше, с каждой неделей повышая вероятность того, что младенец появится на свет.

Возможно, в этот момент Модесто Хименес вспомнил разговор с Тифани Сомер-Шели — единственной во всей больнице, кто знал Карлу живой, смеющейся, любящей женщиной. Накануне вечером Модесто отвел Тифани в сторону и тихо задал всего один вопрос.
«Нет, — ответила доктор Сомер-Шели. — Скорее всего, ваша дочь никогда не проснется». Это были, возможно, самые трудные слова в ее жизни. «Как медик я понимала, что смерть мозга — это смерть, — говорит она. — С медицинской точки зрения Карла в тот момент уже была мертва». Но глядя на пациентку, лежащую в реанимационном отделении, Тифани чувствовала, что ей почти так же трудно поверить в этот неоспоримый факт, как и родителям умершей. Перес выглядела так, словно только что успешно перенесла операцию: ее кожа была теплой, грудь поднималась и опускалась, а в животе у нее шевелился плод — по всей видимости, совершенно здоровый. Тогда, в переполненном конференц-зале, родители Карлы сказали врачам: да, они понимают, что мозг их дочери мертв, и она уже никогда не проснется. Но прибавили, что будут молиться об un milagro — чуде. На всякий случай.

Во время семейного пикника на берегу озера Слипи-Холлоу (Сонная лощина) на севере штата Нью-Йорк Тони Кикориа, хирург-ортопед, пытался позвонить матери. Начиналась гроза, и молния, ударив в телефон, прошла через голову Тони. У него остановилось сердце. Кикориа вспоминает, что ощутил, как покидает собственное тело и движется сквозь стены к голубовато-белому свету, чтобы соединиться с Богом. Вернувшись к жизни, он неожиданно почувствовал влечение к игре на фортепиано и стал записывать мелодии, которые, казалось, сами собой «скачивались» в его мозг. В конце концов Тони пришел к убеждению, что жизнь ему была сохранена для того, чтобы он мог транслировать в мир «музыку с небес».

(Начало в № 41 от 11.1016)

Источник: nat-geo.ru